Л. П. Петрова. К 100-летию Павла Васильевича Петрова

| Печать |

Петров Павел Васильевич (1926 — 1992)

Петров Павел Васильевич (1926 — 1992)

20 ноября 2026 года исполнилось 100 лет со дня рождения Петрова Павла Васильевича, нашего папы, а для кого-то дедушки или прадедушки. Трудно себе представить его старым, ведь умер он довольно рано, в 65 лет, так что даже младшие внуки его почти не помнят, поскольку были совсем ещё маленькими. Правнуки тем более! Рассказать о нём и его предках долг тех, кто их видел и знал.

Наши предки не были выдающимися деятелями, решавшими судьбы мира. Все они были рядовыми тружениками, каких немало вокруг, их судьбы похожи на судьбы многих их современников. Жизнь каждого отдельного из этих многих неповторима только для его семьи и его потомков — для них мы и оставляем свои воспоминания. Но как раз неповторимые судьбы многих рядовых людей дают представление о той эпохе, в которую им довелось жить.



Папины корни

Деда Вася и его родня. Петровы

Петров Василий Соломонович (1902 — 1979)

                                     Петров Василий Соломонович (1902 — 1979)

Как видно из его свидетельства о рождении, папин отец Петров Василий Соломонович родился 20 января 1902 года в г. Мариинске Кемеровской области. Его родители, Петров Соломон Абрамович и Петрова Анна Исаевна — русские люди, происходившие из секты субботников.  Отсюда такое причудливое сочетание предельно русской фамилии с ярко выраженными еврейскими именами и отчествами.


Движение субботников в России возникло ещё в конце 18 века, при Екатерине Великой. Их называли также иудействующими или жидовствующими. Вслед за иудеями, выходным днём они признавали субботу, а не воскресенье, совершали обрезание и другие предписания иудаизма, включая кошерную еду. Через обряд обрезания прошли не только все сыновья Соломона Абрамовича и Анны Исаевны (Василий, Яков, Исайя), но также старший из их внуков, Соломон Васильевич. Соломоном он был назван в честь деда, но впоследствии официально изменил имя на Леонид. А наш папа Павел Васильевич хотя и родился всего через два с половиной  года после своего брата, в 1926 году, уже избежал этого обряда. Преследование субботников в России в разное время было то бóльшим, то меньшим, но к 1926 году не только субботники, но и служители православной церкви стали ощущать на себе давление новой власти.

Не знаю, насколько прочной была эмоциональная связь деды Васи с субботниками, но совершенно точно, что на моей памяти он никогда не придавал значения кошерной пище. Свинина (самая некошерная еда) была в их доме постоянно. Свинью откармливали в стайке во дворе, а после начала устойчивых зимних морозов дед приглашал родственников, умеющих зарезать и разделать свинью, и на прощание щедро раздавал им от неё самые лучшие куски мяса. Оставшуюся часть туши съедали в течение зимы.

Что касается запрета работать в субботу, то работать приходилось в любой рабочий день, и он, конечно, работал в том числе и по субботам. Но выпивши спиртного, дедонька всегда затягивал: «Во субботу день ненастный, нельзя в поле работать». Я  была ребёнком, но чувствовала, что он поёт эту песню с каким-то особым подтекстом, и только позже, узнав про субботников, смогла связать его особое пристрастие к  ней с традиционной верой его предков, от которой у него остались лишь воспоминания.  Да и песня эта русская народная, никогда её православные  создатели не вкладывали в неё подобного смысла. Впрочем, дальше сáмого начала этой песни дед никогда не продвигался, и я подозреваю, что полного её текста не знал.

От мамы я слышала, что семья, из которой вышел деда Вася, была бедной, поскольку отец его Соломон Абрамович хотя и был отличным хозяином, но имел склонность к запоям. Когда наступал запой, он пропивал всё, а потом трудился не покладая рук, чтобы восстановить хозяйство. И восстанавливал! До следующего запоя. Все мы знаем, что деда Вася тоже любил выпить, но у него никогда не было запоев и всегда было чувство ответственности перед семьёй. Семья была большая, а Василий был самым старшим среди сыновей, поэтому очень рано начал трудиться, чтобы помогать матери и поддерживать семью. Сейчас это кажется невероятным, но в школе он никогда не учился и долгое время совсем не умел читать и писать. Читать он учился уже на моей памяти, после войны.

В сентябре 1941 года был призван на фронт. Состоял рядовым красноармейцем 16 стрелкового полка Юго-западного фронта, воевал на Курском направлении.  В январе 1942 года получил в бою тяжёлое осколочное ранение плечевой части руки, ключица была полностью раздроблена, причём остатки осколков  продолжали выходить даже годы спустя и долго давали о себе знать в виде острых приступов боли,  чему я была свидетелем. И мне всегда бросалась в глаза вмятина у него на лбу — тоже след от осколочного ранения. После лечения в госпиталях был признан инвалидом третьей группы и отправлен домой. Тогда же, в 1942 году, награждён медалью «За боевые заслуги».

Я знала двух его братьев, Якова и Исайю, и трёх сестёр: Татьяну, Ирину и Серафиму. Все они, кроме Серафимы, жили в Иркутске и довольно часто приезжали к нему в Смоленщину, иногда вместе со своими уже взрослыми детьми. Удивительно, но я не знаю, у кого из них какая профессия, кроме Якова.

Яков Соломонович был водителем грузовой машины и довольно часто приезжал на ней к деду. Это он привёз ему саженцы голубых елей, которые посадили в палисаднике перед его новым домом. У него было две дочери — Эсмеральда (Смира) и Вера. Они  на моей памяти тоже неоднократно бывали у деда в гостях. Баба Сара мне говорила, что имя своей старшей дочери выбирал отец. Из этого можно сделать вывод, что сам он был настроен романтически и читал романы Гюго. Что касается Эсмеральды, то она, по словам бабы Сары, была плохо приспособлена к реальной жизни, зато запоем читала романы и говорила: «А ради чего тогда жить, если не читать?» Яков Соломонович был большого роста, энергичный и разговорчивый. Из всех родственников деды  Васи наш папа больше всех любил его.

Сохранилась фотография начала 60-х годов, где запечатлён приехавший к своему брату Яков Соломонович с дочерью Верой. Их встретили племянники Павел и Леонид с дочерью Светланой.


У Татьяны Соломоновны тоже было две дочери: Нелли и Лариса. Они часто приезжали к деду в Смоленщину и к нам во Второй Иркутск. Никаких телефонов тогда ещё не было, поэтому приезжали всегда внезапно, шумной толпой, сидели за накрытым столом и громко говорили, потом так же громко уезжали.

У Ирины Соломоновны был единственный сын  Игорь, на несколько лет старше меня. Я помню случай, когда его привезли в Смоленщину и оставили у деды с бабой на несколько дней, и мы тогда весело играли в соседней квартире у  Малаховых. Много лет спустя баба Сара мне говорила, что Игорь увлёкся радиофизикой и учится в Ленинграде.

Серафима Соломоновна жила в Луганске, детей у неё не было и, оставшись вдовой, она переехала в Иркутск, чтобы быть поближе к родственникам. Опекала её дочь дяди Лёни, Светлана Леонидовна Петрова (Макова), которой она завещала свою квартиру. Похоронена на Смоленском кладбище.

Исайя Соломонович, судя по разговорам, которые я слышала вокруг, был человеком пьющим и непутёвым, но при этом всегда отмечали, что он великолепно танцевал. Видела я его очень редко и не составила о нём собственного представления.  Из сестёр деды Васи упоминали ещё Раису и, кажется, Эсфирь, но их я точно никогда не видела и не знаю, где они жили. Не исключено, что были ещё другие братья и сёстры, о которых я ничего не знаю…

Все его родственники были рослые, статные, с породистой внешностью. Все они были более или менее грамотные и даже с некоторыми претензиями на интеллигентность.  При этом всегда было видно, что они с большим уважением относятся к своему старшему брату. Такое же отношение к нему я наблюдала со стороны его соседей и сослуживцев. Василий Соломонович был всегда надёжен. Его девиз: «Сказано — сделано!» К тому же он был из тех, кто готов снять с себя последнюю рубаху и отдать не только родственникам, но и любому нуждающемуся. Отчётливо помню, как я ещё ребёнком шла вместе с ним по улице в Иркутске. На обочине сидел нищий, и дед положил ему в кепку не мелочь, а крупную купюру, каких никогда не дают нищим. Вероятно на моём лице отразилось изумление, поскольку он тут же сказал: «Эх, внучка! Каждый из нас может оказаться на его месте». Щедрость была его второй натурой, он проявлял её естественно и непринуждённо. А для меня это был полезный урок сострадания и бескорыстия.



Баба Сара и её родня. Рожковские

Сара Павловна Рожковская (1902 — 1979)

Сара Павловна Рожковская (1902 — 1979)

Бабонька наша, Сара Павловна Петрова, урождённая Рожковская, происходила из еврейской семьи. Отец её обладал могучим здоровьем. В юности был призван в царскую армию и отслужил в ней 25 лет. Вернувшись со службы, завёл мясную лавку, где продавал кошерные продукты, женился на молодой девушке, народил и вырастил детей, а после революции, в начале 20-х годов семья переселились в Австралию. Рассказывая мне об этом, баба Сара разводила руками: «А я была уже замужем, у меня уже должен был родиться Лёня, поэтому ясно, что я с ними не поехала, а осталась здесь…» Значит, это было в 1923 году?

По семейному преданию, поведанному мне моим папой, отец её прожил 105 лет; перед смертью помылся в бане, со всеми попрощался, после чего лёг на кровать  и отошёл в мир иной. Настоящий библейский патриарх! Я не знаю, когда и где он умер, в России или уже в Австралии, не знаю о дальнейшей судьбе переселенцев. Сохранилась фотография бабушкиной матери с внучкой Кларой, пересланная оттуда скорее всего в 1924 или 25 году. Я хорошо её помню с самого раннего детства, когда вместе с бабонькой рассматривала фотографии в её альбоме. На обратной стороне фотографии рукой её матери написано: «На память дорогим хорошим Саре, Васе и Лёмочке от мамы и племянницы. Ваши Фейга и Клара. … может эти лица возбудят близкое родное».

Фейга Рожковская с внучкой Кларой

Фейга Рожковская с внучкой Кларой

Из родственников бабоньки я знала только одного её брата, Давида Павловича Рожковского, который жил со своей семьёй в Алма-Ате. Почему он не уехал вместе со всем семейным кланом, мне неизвестно. Знаю, что работал он парикмахером, в начале 60-х годов приезжал её навестить и произвёл впечатление человека такого же мягкого и доброжелательного, как наша баба Сара.

Вскоре она тоже поехала к нему погостить в Алма-Ату. Для неё это было огромное событие, поскольку она всё время была привязана к дому, и даже небольшая поездка к нам в город для неё была очень редким и значительным событием. Из её рассказов о поездке можно заключить, что семья Давида Павловича была дружной и счастливой. Кто-то тоже работал парикмахером, кто-то косметологом, кто-то зубным врачом, и этот кто-то планировал отремонтировать и вставить ей все зубы, а некоторые уже удалил… Но план был сорван телеграммой от деды Васи: «Срочно приезжай». И она срочно приехала, т. к. была послушной женой, кроме того, у них с дедом был симбиоз — они в самом деле не могли обходиться друг без друга. Пробыв там совсем недолго, она вернулась с большим количеством яблок алма-атинский апорт и толстым томом рассказов O’Генри, который читала в дороге, а потом отдала его мне. Я с упоением читала эти  рассказы, а при встрече мы с бабой цитировали оттуда друг другу особо понравившиеся нам фрагменты и обсуждали их.


У Петровых в Смоленщине

Самые ранние мои воспоминания о жизни в доме бабы и деды эпизодичны, т. к. я была совсем ещё маленькой. Оставлять меня у них стали, по-видимому, в связи с рождением моего брата Пашеньки, а родился он, когда мне было три с половиной года.  Баба была безупречна в своём стремлении опекать меня, но я всё равно сильно скучала по маме и бесконечно видела страшные сны, в которых ей грозила опасность. Был и другой навязчивый сон — я падаю с моста. От этих снов я неизменно просыпалась и горько плакала. Баба успокаивала меня, говоря, что падать во сне — это очень хорошо, это значит, что я расту, а с мамой ничего плохого случиться не может, потому что рядом с ней папа, который её защитит. Отчётливо помню свои мысли о том, что я бы не так скучала о маме, будь рядом со мной хотя бы мой маленький братик Пашенька.

Всё это происходило, когда баба с дедой жили ещё в служебной квартире. Это был четырёхквартирный деревянный дом, он находился рядом с лесозаводом, где работал деда Вася. Дом этот я отлично помню. Одна квартира была самая большая, с террасой. В ней жили Малаховы. У них была дочка, которую тоже звали Милой. Она была немного старше меня, и я помню, что у нас были совместные игры в их доме. Другая квартира выходила на противоположную сторону, в ней жила какая-то молодая женщина. Ещё две квартиры имели общее крыльцо и сени, а их входные двери были практически рядом. В одной из них жили деда с бабой, а в другой  — тётя Катя с двумя дочерьми, Зоей и Томой. Зоя и Тома были существенно старше меня, но всё равно мы играли вместе, вместе бродили по окрестностям. Не помню, кто был инициатором, но однажды мы под сараем устроили концерт, на который пришли все жильцы дома. Кто-то из нас танцевал, кто-то читал стихи, я пела какую-то песню. Мы сделали входные билеты, зрители их покупали за какие-то символические копейки — всё было, как на настоящем концерте. Бабонька поощряла нашу затею и активно участвовала в её воплощении.

Когда после воинской службы вернулся дядя Лёня, деда с бабой  и дядя Лёня с семьёй какое-то время жили в этих двух соседних квартирах. Куда и когда переехала тётя  Катя с дочерьми, я не знаю.

Дом этот стоял на берегу Иркута. Где-то выше по Иркуту рубили лес и сплавляли его по реке в Смоленщину для переработки на лесозаводе. И как раз между пилорамой и этим домом проводилась важная часть работы, связанной с деятельностью лесозавода: плывущие брёвна вылавливали, вытаскивали на берег, отвозили подальше от берега в сторону пилорамы  и складывали в огромные штабеля. «Отвозили» — это не совсем то слово. В действительности на земле были выложены своеобразные рельсы в виде двух параллельных рядов  брёвен, очищенных  от коры и частично вкопанных в землю. Выловленное в реке бревно укладывали поперёк этих деревянных рельсов. С обеих сторон стояли лошади, упряжь каждой из них заканчивалась петлей. Эти петли надевали с обоих краёв бревна, и две лошади синхронно тянули бревно по деревянным рельсам до места складирования. Наездниками были подростки, которые работали всё лето. Лошадей было несколько пар и столько же пар наездников. Я их отлично помню, поскольку среди прочих подростков там всё время видела братьев Рычковых — братьев нашей Полины.

Став чуть постарше, я стала ходить к дедоньке на работу — на пилораму. Работа у него была самая тяжёлая — таскать и вставлять брёвна в лесопилку. Интересно было наблюдать, как вставляют брёвна, а выходят доски. Интересно было пойти вниз, куда падали опилки. Эти опилки возила тётя Мотя Серебренникова. Она наполняла ими тачку и везла по настилу из  досок в машинное отделение, где их сжигали. Я ходила за ней туда и обратно, а она охотно со мной разговаривала. В машинном отделении была огромная топка, куда кочегар бросал дрова и опилки. Открытая топка производила жуткое впечатление, но работники в любом месте меня ласково привечали — они знали,  что я внучка дяди Васи (так они его называли), и не просто уделяли мне внимание, а видно было, что они очень хорошо относятся к моему деду, которому в то время было около пятидесяти лет. Однажды дед взял меня с собою в Моты, куда (или откуда?) возили лес. Мы ехали в кабине лесовоза, и для меня это было приключение! А он, похоже, гордился своим званием деда и, показывая на меня, говорил: «Золотой ребёнок!»

Дома дед тоже соблюдал мои интересы. Когда баба затевала стряпню, я, естественно, вертелась рядом и норовила ей «помогать». Баба не любила, когда вторгались в её священнодействие. Тогда дед говорил ей строгим голосом: «Бабка!! Дай внучке забавляться!» Она нехотя отделяла мне кусочек теста, ставила маленькую сковородочку для моей стряпни, и я начинала катать тесто и комментировать получившееся: «Это колбаска, а это червяк…» Представляю, каково было бабоньке всё это видеть и слышать! К приготовлению еды она относилась очень серьёзно, и игра с тестом вызывала в ней внутренний протест. Всё это было, когда они ещё жили в служебной квартире в 4-х квартирном доме.

Деда Вася с внуками Милой и Пашей

Деда Вася с внуками Милой и Пашей

Потом было строительство собственного дома. Деда Вася был отличным хозяином, всё делал на века, поэтому очень тщательно выбирал место для своего дома, куда не могла бы дойти вода во время разлива Иркута. И в самом деле, их дом никогда не топило, даже во время сильного наводнения 1971 года, когда весь участок деды Андрюши был полностью затоплен, а некоторые дома плыли по реке.

Он выбрал место на пригорке, где в то время стоял только один дом Конашиных, поставил свой дом рядом, и лишь со временем вслед за их домами выросла целая улица, названная именем Пушкина.

Дом был рассчитан на две семьи. В одной половине поселились деда с бабой, в другой дядя Лёня с семьёй. Семья дяди Лёни была как-то вне поля моего зрения, поскольку я училась в двух школах, обычной и музыкальной, потом в музыкальном училище, куда каждый день ездила с многочисленными пересадками, поэтому мало бывала дома, а в 1966 году поступила в Новосибирскую консерваторию и осталась там навсегда, в Иркутске же бывала только наездами. В итоге мои воспоминания о дяде Лёне и его семье остались отрывочными и не вполне ясными.

Знаю, что в начале войны он поступил в Иркутскую военную школу авиационных механиков (бывшее ИВАТУ).  С первых же дней войны  там была введена сокращённая программа обучения, максимально приближенная к фронтовым условиям, и сразу после окончания учёбы его отправили на фронт. Победу встретил в Берлине, после чего был оставлен ещё на пять лет служить в группе советских войск в Германии.

В самом конце 40-х годов (в 48 или 49 г.) его отправили на Новосибирский авиационный завод им. Чкалова получать новые самолёты для их воинской части. В Новосибирске он  встретил Александру Евгеньевну, свою будущую жену. Они полюбили друг друга с первого взгляда и на всю жизнь. После демобилизации в 1950 году он из Германии поехал сразу в Новосибирск, к невесте, там какое-то время работал на заводе Чкалова, и  к родителям приехал уже с женой. 18 марта 1951 года у них родилась дочь, которую назвали Светланой — Светлана Леонидовна Петрова, а 16 сентября 1953 года родился сын — Владимир Леонидович Петров.

Леонид Васильевич Петров

Леонид Васильевич Петров

С женой

С женой

Подробный рассказ о своей семье Светлана и Владимир готовят для нашего следующего издания. А от себя добавлю. Когда в 1966 году я поехала в Новосибирск поступать в консерваторию, тётя Шура дала мне адрес своих новосибирских родственников, чтобы я остановилась у них. Они оказались очень заботливыми и душевными людьми, хорошо меня приняли и готовы были опекать все пять лет учёбы. К сожалению, их дом был так далеко от консерватории, что от этой идеи пришлось отказаться — дорога с пересадками в то время занимала несколько часов. Но то тепло, которым меня окружили её родственники в незнакомом мне городе, я запомнила навсегда. Спасибо им!



Папа и мама


Павел Васильевич и Лидия Андреевна Петровы

Павел Васильевич и Лидия Андреевна Петровы

Павлу было 14 лет и он едва успел окончить семь классов, когда началась война 1941 года. Отца и старшего брата призвали на фронт, а им с матерью надо было на что-то жить, и его пристроили учеником в сапожную мастерскую. Перед разлукой братьев сфотографировали.

Братья Леонид и Павел Петровы, 1941 год

Братья Леонид и Павел Петровы, 1941 год

Перед войной мама училась в одном классе с Леонидом, а Павел дружил с маминым братом Вениамином и часто бывал у них дома. Там и завязалась их дружба с мамой, быстро переросшая во взаимную любовь и прочный союз. В 1943 году оба поступили учиться — мама в Сельхозинститут, а папа в Авиационный техникум. Первый год жили на квартире где-то в Иркутске, а со второго курса в Смоленщине — то у его, то у её родителей. 8 марта 1945 года у них родилась дочь, которую назвали Мила — Людмила Павловна Петрова.


Баба Ксюша часто со смехом вспоминала, как они нас забирали из роддома. Мама буквально парила в воздухе, едва касаясь земли от счастья и гордости за свою дочь, которая казалась ей верхом совершенства. «Красавица, заморская певица»,— заворковала она, услышав плач из конверта и поднимая с него накидку. Все вытянули шеи, чтобы заглянуть в конверт, и вдруг тихий голос папы:

— Нос… что-то слишком длинный…

— Тебе никогда не угодишь! — заплакала она.

Папа наверняка впервые в жизни так близко увидел новорождённого ребёнка, а это всегда очень сильное впечатление. Спустя совсем немного времени он с гордостью показывал свою дочь родственникам и знакомым и восхищался её реальными и мнимыми достоинствами не меньше мамы. Я сама это многократно слышала, когда немного подросла. А рассмешили бабу Ксюшу детские реакции новоиспечённых родителей. Они были очень молоды — маме было двадцать лет, а папе только восемнадцать! Можно, конечно, вспомнить няню из «Евгения Онегина»: «…Мой Ваня / Моложе был меня, мой свет, / А было мне тринадцать лет». Можно вспомнить также маминого дедушку Андрея Николаевича Тихомирова, которого женили в шестнадцать лет… и всё же они были в самом деле очень молоды и совсем неопытны.

По складу характера они были предельно различны и хорошо дополняли друг друга. Папа любил общаться с самыми разными людьми и жил в мире сиюминутных впечатлений и фантазий. Он легко отдавал своё и легко мог забыть, что взятое в долг надо вернуть. Мама всегда предпочитала общество немногих близких людей. С раннего детства она усвоила и навсегда приняла для себя незыблемость традиционных ценностей: верность долгу и данному слову, обязательность, надёжность и правдивость, трудолюбие… Отступив от них, она бы перестала себя уважать.

Сразу приходит на ум, что такая установка не случайна, ведь по линии отца она происходила из православных священников. Это безусловно верно, но основную роль в формировании её нравственных принципов сыграла мать, происходившая из крестьянской семьи. Это отчётливо видно из воспоминаний мамы, да и сама я испытала на себе сильное воспитательное воздействие бабы Ксюши. Деда Андрюша никогда не поучал, он оказывал влияние невольно — широтой своих  интересов и знаний, способностью тонко чувствовать литературу и искусство, умением интересно об этом говорить и рассуждать, а также добродушием и непосредственностью в общении с людьми. В семье Тихомировых всегда была лёгкая и непринужденная  атмосфера, что делало их дом притягательным для родственников, друзей и просто знакомых. Здесь папа сразу почувствовал себя своим, равноправным членом семьи.

Папа с мамой и её братьями Вениамином и Иннокентием

Папа с мамой и её братьями Вениамином и Иннокентием

Интересно, что такой же принцип дополнительности характеров был  и у их родителей. Мать папы, Сара Павловна, как и он, имела склонность к фантазиям и часто даже не различала, где фантазии, а где реальность. При этом отец его, Василий Соломонович, твёрдо стоял на земле и был материальной опорой семьи.

В маминой семье фантазёром, мечтателем и прожектёром был её отец, Андрей Андреевич Тихомиров. Он умел всё делать своими руками, но почти  никогда не доводил начатое до полного окончания. Ему хотелось всё это поскорее закончить и погрузиться в книгу, или хотя бы затеять интересный разговор. Устойчивость в семье создавала мать, Ксения Иннокентьевна. Она твёрдо знала, что хорошо и что плохо, что можно и чего нельзя, и всегда внушала это своим детям и внукам. При этом она была очень добрым и тёплым человеком с прекрасным чувством юмора. Я ясно чувствую на себе влияние как обоих моих родителей, так и их родителей, но думаю, что решающее воздействие на мои интересы и на весь мой дальнейший жизненный путь оказало общение с дедой Андрюшей.

Сколько я себя помню, наша маленькая, но растущая семья Петровых всегда была тесно связана с большим семейством Тихомировых, а мама всегда была надёжной опорой нашей маленькой семьи и бесстрашно принимала на себя основные тяготы жизни.

Папе необходимо закончить техникум и получить специальность. На тот момент это было самое главное. Ради этого она приняла решение на время расстаться с институтом, и уже через год после моего рождения начала работать в Смоленском отделении Гидрометслужбы. Работа состояла в том, чтобы регулярно снимать показания приборов, делать какие-то измерения и передавать результаты в центр. Вероятно, она хорошо справлялась с работой, поэтому через пару месяцев туда же приняли папу. А поскольку он уезжал на занятия в техникум и далеко не всегда мог выполнять нужные операции, их производила она же, а в случае необходимости это делал то-то другой из их большой семьи.

В сентябре 1947 года у  папы началась дипломная практика и он должен был уволиться, а мама продолжала работать вплоть до окончания его учёбы. Летом 1948 года он получил диплом об окончании техникума и распределение на Иркутский авиационный завод №39, где трудился в течение 39 лет, вплоть до ухода на пенсию.


С этим заводом с тех пор была связана вся их дальнейшая жизнь. Сельхозинститут был уже как-то не к месту, так как было ясно, что со временем маме тоже придётся применять свои способности на заводе. А пока что ей предстояло снова стать матерью. 6 ноября 1948 года у них появился сын, которого назвали Павлом — Павел Павлович Петров.


Следующие пять лет она должна была заниматься детьми и домом, а в сентябре 1953 года тоже поступила на завод.




Наш завод

Завод начали строить в 1932 году в посёлке Иннокетьевский, это уже потом он был переименован в посёлок Ленина и Иркутск-II. В действительности здесь одновременно начали строить не один, а сразу два крупных оборонных завода – авиационный и авторемонтный. В 1934 году заводы были уже построены. Один из них получил название «Иркутский авиационный завод №125 им. Сталина» и вскоре начал выпускать истребители. Другой назвали «Авторемонтный завод №104», и на нём приступили к ремонту автомобильной и танковой бронетехники.

Сразу после начала войны, 27 июня 1941 года, по решению Совета Народных Комиссаров СССР авторемонтный завод ГАРЗ № 104 был передан авиационному заводу №125 имени Сталина под наименованием «Объект №4». Одну из причин такого решения историки связывают с большими потерями боевой авиации уже в первые дни войны. А в октябре 1941 года на территорию этого завода был эвакуирован Московский авиационный завод №39. Предприятия были объединены, и с 19 декабря 1941 года завод стал официально называться «Ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени авиационный завод №39 им. И.В.Сталина». Как видим, это был гигантский завод, возникший из слияния трёх больших заводов. *Подробно история становления завода изложена в книгах краеведа и писателя Г. И. Хвощевского «Страницы истории авиационного завода № 39 им. Менжинского: от Москвы до Иркутска»: Иркутск, 2012, изд. «Иркут» и «Иркутская броня»: Иркутск, 2018, изд. «Оттиск».

Мне было три года, когда мой папа окончил авиационный техникум и начал работать на этом заводе. О том, что завод производит военные самолёты, в посёлке знали все, в том числе маленькие дети. Самолёты были частью нашей жизни. Они то и дело взлетали и садились, звук летящего над головой самолёта был привычным звуком моего детства. Вокруг всё время велись разговоры на производственные темы, поскольку большинство жителей посёлка так или иначе были связаны с заводом, и я знала, что кроме самолётов завод производит также «ширпотреб»: детские санки, миски, вилки, ложки, кружки и т.д.

На военном заводе была установлена военная дисциплина и строгая пропускная система. Впускали через проходные, где находилась военизированная охрана. Начало работы в 7-30, окончание в 17, перерыв на обед полтора часа – с 12 до 13-30. Всё по гудку. 30 секунд после гудка – опоздание. Время от времени я слышала, что при испытании новой машины какой-то лётчик разбился. Всё это слышалось невольно, поскольку сам по себе завод меня никогда не интересовал. Интересен мне был дом, в котором мы поселились, и пространство вокруг него. Меня интересовал также Дом Культуры (ДК) этого завода, где располагалась недавно открытая музыкальная школа и различные кружки. Говорят, что это был самый первый ДК в Сибирском крае. Туда и отвёл меня папа…

Между тем, с заводом была связана жизнь почти всех жителей посёлка, в том числе и жизнь моих родителей. Сохранились их трудовые книжки. В работе с архивными документами я отнюдь не новичок, но вот я листаю трудовую книжку нашего папы и вижу, что далеко не все записи в ней для меня наполнены содержанием.

Трудовая книжка, стр. 4—5

Трудовая книжка, стр. 4–5

Из записей 7—10 видно, что 28 августа 1948 года он был принят на завод в  24-й цех на должность мастера. Через год с небольшим его перевели в 14 цех технологом, через 4 месяца на должность старшего технолога, а ещё через полгода — в 31-й цех на должность помощника начальника цеха. Я вижу, что за два с половиной года наш папа проделал стремительную карьеру. По опыту зная, что он обладал очень быстрым и цепким умом, могу предположить, что из него получился хороший специалист. И всё же многие записи в трудовой книжке вызывают у меня больше вопросов, чем ответов. Почему его переводили из одного цеха в другой? Ведь наверняка каждый цех был специализирован. Какова специализация в цехах 24, 14 и 31?

На эти вопросы коротко и ясно ответил мой брат Вениамин Павлович Петров, всю жизнь проработавший на том же заводе:

«14-й цех штамповочный, там делали заготовки в виде плоских деталей, в 24-м цехе — всевозможные кривые и гнутые детали, а в 31-м цехе делали оснастку, с помощью которой плоские детали превращали в кривые и гнутые.»

Эта информация ставит всё на свои места. Оказывается, три цеха тесно связаны между собой единым производственным процессом. Молодого специалиста провели через все три, он узнал весь процесс изнутри, при этом показал себя хорошо соображающим специалистом и организатором, и его поставили на должность помощника начальника цеха.

Если посмотреть на записи 60-х и 70-х годов, снова возникают вопросы.

Трудовая книжка, стр. 6—7

Трудовая книжка, стр. 6–7

Почему отца всё время переводят с одной должности на другую, а потом возвращают на предыдущую? Что случилось в 1984 году, что из заместителя начальника цеха его перевели на должность старшего мастера? Как складывались его отношения в коллективе с начальниками и подчинёнными?

С этими вопросами я обратилась к своему брату Павлу Павловичу Петрову. Он много лет работал с папой в одном цехе, поэтому почти за каждой записью в трудовой книжке видит конкретное событие. Вот что он ответил:

«Чем вызваны бесконечные переводы с должности на должность? Как правило, все эти должностные перестановки вызваны особыми обстоятельствами, возникающими на производстве. Вот пример. В начале 60-х годов начальником 31-го цеха был Гурий Иванович Петров, заместителем начальника цеха — Пётр Иванович Жуков, а заместителем начальника цеха по подготовке производства наш папа, Павел Васильевич Петров. В 1964 году Гурия Ивановича избрали председателем профкома завода. Это освобождённая должность, поэтому работать в цехе он уже не мог. На его место поставили его заместителя — Петра Ивановича Жукова; на место Жукова — папу, а место папы занял начальник техбюро Павел Емельянович Ермолаев. Когда срок работы в профкоме у Гурия Ивановича закончился, он вернулся на прежнее место и снова стал начальником 31-го цеха, а все заместители заняли свои прежние места.

Вот другой пример. В 1970 году завод начал запуск нового самолёта Су-27. Запуск нового самолёта — это всегда очень кропотливое и ответственное дело, в том числе по отработке новых технологий. Поэтому на время запуска в помощь главному технологу завода дополнительно дали ещё одного заместителя и назначили на эту должность нашего папу. Через два с половиной года запуск был завершён, и он снова вернулся в цех на прежнее место.

Что случилось в 1984 году? Ничего не случилось. Почти всю жизнь отец страдал от гипертонии, а с возрастом болезнь давала о себе знать всё чаще, поэтому всё чаще приходилось обращаться к врачу и брать больничный. За два года до пенсии он сам попросил освободить его от руководящей работы, и 12 апреля 1984 года его просьба была удовлетворена.

Как складывались отношения нашего папы в коллективе? На заводе его очень уважали и как работника, и как человека, всегда прислушивались к его мнению. Начальство его знало как хорошего специалиста, и когда требовался какой-то прорыв, вспоминали о нём. Не случайно на период запуска Су-27 его поставили заместителем главного технолога завода, хотя у него даже не было высшего образования, а всего лишь среднетехническое. И за начальника цеха он постоянно оставался.

В цехе все его любили, потому что он никогда не устраивал никаких разборок, ругани. Всегда был вежлив, доброжелателен с подчинёнными, и вёл себя с ними на равных, стараясь вникать не только в производственный процесс, но и в их человеческие проблемы. Они отвечали ему тем же. К тому же у него был природный дар взаимодействия с людьми, способность с каждым найти общий язык.

У нас не было ни собственной машины, ни даже мотоцикла, но он всегда с кем-нибудь ездил то за грибами, то за ягодами. Его всегда приглашали с собой, потому что с ним было очень легко и приятно общаться. Он и меня постоянно брал с собой в эти поездки, когда я ещё школьником был, и потом, когда уже работал в цехе.

Помню поездку на Байкал за омулем с каким-то мужичком на Москвиче, 401-й Москвичонок, старенький такой. Ехали в сторону Слюдянки, а потом до блокпоста Муравей. Приехали, купили омуля, заночевали. Я тогда ещё в младших классах учился, на заднем сидении спал. А возвращались домой с бесконечными приключениями, потому что машина старенькая, колёса лысые. Один раз колесо спустило — как-то удалось поставить заплату. Другой, третий раз спустило… С огромными трудностями добрались до Слюдянки, и отец тут же пошёл добывать новую камеру. И ведь сумел купить у кого-то с рук! Правда не от Москвича, а от Победы, но мы её поставили и благополучно доехали до дома.

Время было такое, что ничего нельзя было купить просто так, всё надо было доставать, с кем-то договариваться… И папа умел договариваться с самыми разными людьми, ему никогда ни в чём не отказывали. Но и сам он всегда охотно помогал людям и участвовал в самых разных мероприятиях завода.»

Юбилей завода на стадионе

Юбилей завода на стадионе

Мама наша, Петрова Лидия Андреевна, начала работать на заводе с декабря 1953 года. Я хорошо помню, что первое время она работала художником в 75-м цехе, хотя числилась подготовителем, но это было недолго. Потом она всё время работала технологом в 14-м цехе, хотя кем только не числилась: кладовщиком, такелажником(!), комплектовщиком… Технического образования, необходимого для технолога, у неё не было, и ей приходилось всё осваивать по ходу дела, часто оставаясь на работе до позднего вечера, чтобы вначале тщательно изучить вопрос, а потом писать технологию. К счастью, у неё было очень хорошее обще-гуманитарное образование, отличные способности к обучению и предельная добросовестность, так что довольно скоро она уже работала наравне с дипломированными специалистами. А с июля 1961 года её уже официально оформили на должность инженера-технолога и, судя по многочисленным благодарностям и поощрениям за рационализаторские предложения, она весьма успешно работала на этой должности более двадцати лет, пока в мае 1983 года не ушла на пенсию.

Фото с доски почёта

Фото с доски почёта



Наш дом

Дом на улице Бограда

Дом, в котором мы поселились во Втором Иркутске, находился на огромном пустыре между Заводом и Объектом №4. Рядом с Заводом уже был построен Дом Культуры (ДК), баня, школа №34, деревянные бараки и высокие каменные дома, на первых этажах которых располагались магазины, аптеки и пр., а выше жили люди.  Возле Объекта №4 такой же набор построек, только без Дома Культуры, зато школы было две — начальная школа №19 и средняя школа №37.

А на пустыре мне запомнились какие-то котлованы, заброшенное кладбище с крестами и огромный бревёнчатый дом, в котором некогда был польский костёл, когда здесь ещё жили поляки, сосланные в Сибирь после восстаний 1831 и 1863-64 годов. По краям пустыря, ближе к Заводу и Объекту №14, были разбросаны небольшие частные домишки.

Во время войны и после неё все сколько-нибудь пригодные для жизни строения приспосабливали для жилья. Приспособили и заброшенный костёл, разделив его на четыре квартиры. Три из них уже были проданы и заселены, а оставшуюся четвёртую купил папа.  Это была большая и очень высокая комната с окнами на север. Окна как минимум четырёхметровой высоты, а высота потолка шесть с половиной метров. Вход в эту комнату был прямо со двора – ни кухни, ни прихожей. Кирпичная печка для отопления не при входе, а в красном углу, где когда-то было принято вывешивать образа, так что дрова и уголь тоже в красном углу. В этой же комнате папа вырыл подполье, чтобы хранить овощи и скоропортящиеся продукты — никаких холодильников тогда ещё не было. Так я и запомнила первую встречу с нашим новым жилищем: зияющая дыра в полу недалеко от входной двери, в дыре папа с лопатой, а вокруг гóры земли. Это было осенью 1948 года, незадолго до рождения братика Паши.

Вскоре деда Андрюша к этой комнате сделал насыпную пристройку —  кухню и ещё одну небольшую комнату, где они поселились вместе с бабой Ксюшей, Полиной и Кеной (их старший сын Вениамин в то время учился в Тюмени). А во дворе деда устроил себе мастерскую.

Прожили мы в этом доме пять с половиной лет. Кена оттуда был призван в армию и служил на Курильских островах. Там Полина поступила в 19-ю начальную школу, закончила её и с пятого класса перешла в среднюю школу №37. В той же 19-й школе училась и я, поскольку тоже была прикреплена к ней по месту жительства — улица Бограда, дом №66. Где находились остальные 65 домов и где на этом пустыре была сама улица Бограда, для меня всегда оставалось загадкой. Но у нас была домовая книга с этим адресом и домовая печать треугольной формы с таким же адресом, которую я много раз держала в руках и даже училась ставить её на бумаге.

Баба Ксюша с Полиной, Милой и Пашей, 1952 год

Баба Ксюша с Полиной, Милой и Пашей, 1952 год

Тем временем пустырь начали энергично застраивать. Строительную площадку огородили высоким забором, увенчанным колючей проволокой и сторожевыми вышками с охранниками. По утрам мы видели, как в зону строем приводили заключённых, которые весь день работали, а вечером их такими же стройными рядами куда-то уводили. Строили они те самые дома, что до сих пор стоят на перекрёстке улиц Муравьёва и Украинской (знаменитые «четыре угла», составившие своеобразную торговую площадь в центре  нашего района), а также все другие дома вокруг них, в том числе новую школу №12, в которой я начала учиться с 5-го класса. Помню, что дома эти вызывали тогда во мне восхищение, казались необычайно красивыми, аккуратными и благоустроенными.

Строительство шло своим чередом, и зона неумолимо приближалась к нашему дому. Одна из сторожевых вышек теперь возвышалась совсем рядом, как раз напротив нашей квартиры, и нас предупредили, что дом наш будут сносить. Взамен владельцам предложили квартиры в уже построенных домах где-то в Боково, что казалось очень далеко. Другой вариант состоял в том, что наш дом перенесут на другое место — на улицу Фабричную. Все четверо владельцев предпочли, чтобы дом перенесли на улицу Фабричную, которая находилась сравнительно недалеко от прежнего месторасположения нашего дома и совсем близко от Объекта №4, где работал папа. Вскоре Фабричная была переименована, и поселились мы в нашем доме №17а уже на улице Марии Ульяновой.


В бывшей гостинице

В течение полутора лет, пока дом переносили, соседи наши временно жили где-то в разных местах. Нашей семье предложили большую комнату в бывшей гостинице на ул. Макаренко. Она находилась рядом со школой №34 и недалеко от ДК. Это было двухэтажное здание.  На первом этаже располагался книжный магазин КОГИЗ, куда нам в детстве очень нравилось заходить и рассматривать открытки на витрине, а на втором этаже множество комнат вдоль длинного коридора — в каждой комнате временно проживающая семья. Тёплые батареи, две умывальные комнаты (М и Ж) с водой из под крана и тёплыми туалетами казались нам неслыханным удобством. Зато какое количество скандальных сцен нам пришлось там увидеть за эти полтора года, сколько ругани с отборным матом услышать, сколько драк…

Там мы жили с весны 54 до осени 55 года. Оттуда осенью 1954 года папа отвёл меня в ДК, где я начала учиться игре на фортепиано у Любови Ивановны. Правда, я никак не могу вспомнить, где я отрабатывала домашние задания, ведь старенький разбитый рояль  мне купили лишь год спустя,  когда мы уже жили в доме на Марии Ульяновой…Там 22 сентября 1954 года родился наш братик Вена — Вениамин Павлович Петров.



Дом на Марии Ульяновой

В этот новый старый дом мы и все наши соседи вселились осенью 1955 года  — Абрамовы, Соколовы, Молоковы и Петровы. Квартира Абрамовых была расположена вдоль улицы Марии Ульяновой, и все её окна выходили на улицу. Их семья состояла из трёх человек: Фёдор Семёнович Абрамов работал завхозом в одном цехе с нашим папой. Его жена, Валентина Фёдоровна Нехаева работала продавцом в соседнем магазине, её дочь Люда Семашкина была на пару лет старше нашей Полины и училась в той же школе. Её отец, как и отец Полины, погиб во время войны.

Квартира Соколовых была расположена параллельно квартире Абрамовых, но так, что одно окно выходило на юг, а другое на север. Она была как будто зажата между тремя остальными квартирами. Фёдор Дмитриевич Соколов заведовал заводской баней. Его жену мы всегда называли тётя Пана, но её полное имя, кажется, было Прасковья Ивановна. Не знаю, как она попала в Сибирь, но родом она была откуда-то с Запада, и в её разговоре всё время ностальгически звучало: «У нас на родине…». Она воспитывала двоих детей своего мужа, оставшихся без матери — Клавдию и Анатолия, которые по возрасту были близки маминым  братьям, так что для меня они были уже взрослые. За полтора года нашей жизни в гостинице (или даже ещё на Бограда?) Клавдия вышла замуж  и жила где-то в другом месте, Анатолий попал под поезд, лишился ноги и тоже жил где-то в другом месте… Так что когда мы все снова собрались в нашем разобранном и вновь собранном доме, у Соколовых многое в жизни изменилось. А поскольку нашей маме надо было выходить на работу, тётя Пана взялась водиться с Веной и, сколько помню из домашних разговоров, делала это очень добросовестно. Когда Вена немного подрос, его устроили в детский садик, который находился прямо напротив нашего дома.

Квартира Молоковых и наша были совершенно одинаковые, только их окна выходили на южную сторону, а наши на северную.

Иван Михайлович Молоков работал в УКС-е завода на должности инженера, а его жена Мария Осиповна  — охранником в проходной завода. Вместе с ними жила её дочь Галя Шатаева, 1940 года рождения. Как и у многих в то время, её отец погиб во время войны. Сын Молоковых Саша родился через полгода после нашего Паши (в марте 1949 года), ещё на Бограда, а их дочка Таня появилась ещё через несколько лет, уже в доме на Марии Ульяновой.

В нашей квартире жили в сущности две семьи — Петровых и Тихомировых. Пять человек Петровых: мама, папа, двое моих братьев и я жили в основной комнате, а деда с бабой Тихомировы с разным составом детей — в пристройке, сделанной дедой Андрюшей ещё на Бограда.

Наша семья

Наша семья

На  Марии Ульяновой дом перенесли вместе со всеми пристройками, которые были не только у нас, но и у других соседей. Кроме того, по согласованию с владельцами на два метра  уменьшили высоту потолков (четыре с половиной метра вместо шести с половиной), а высвободившиеся брёвна использовали для пристроек, так что они теперь были  не насыпными, а тоже бревёнчатыми. В результате на Марии Ульяновой у нас было две комнаты (большая и поменьше), а между ними небольшое помещение с печкой, выполнявшее роль кухни. В основной разместились Петровы, а в меньшей временно поселился дядя Вена Тихомиров с женой Галиной Михайловной, у которых вскоре родился сын Миша (в 1956 году). Временно, потому что дядя Вена уже начал работать на заводе, получил участок для строительства собственного дома и через пару лет рассчитывал его построить и переехать туда.  А пока к имеющимся двум комнатам общими усилиями стали делать ещё одну насыпную пристройку — кухню и комнату, в которой какое-то время жили деда с бабой и Полина.

В 1957 году вернулся из армии Кена вместе с двоюродным братом Евгением Мельником. Пять лет они вместе отслужили на Курильских островах, оба собирались работать на заводе, поэтому оба поселились в этой новой комнате.

Евгений Мельник и Иннокентий Тихомиров

Евгений Мельник и Иннокентий Тихомиров

Сохранилась фотография, где вернувшиеся из армии герои запечатлены среди нашей семьи и родственников, пришедших с ними повидаться. Пришёл  бабин племянник Игорь Кондаков с женой Верой и маленькой дочкой Олей, дедина племянница Вера Панина (слева от мамы) и брат Галины Михайловны Александр. Он стоит рядом с сестрой, и они поразительно похожи друг на друга.


Вокруг было много невест на самый разный вкус, так что очень скоро оба женились — Евгений на Людмиле Семашкиной из соседней квартиры, а Кена на Валентине Свиньиной из соседнего дома. Евгений поселился в квартире своей жены и стал нашим соседом, Кена вместе с женой временно поселился в уже готовом новом доме своего брата Вениамина, а комнату, освободившуюся после отъезда Вениамина с семьёй, отдали нам с Полиной.

Не помню точно, в каком году и на каком этапе строительства очередной пристройки папа развил бурную деятельность по благоустройству нашего дома. Улица раньше не случайно называлась Фабричной — на ней располагалась обувная фабрика. И совсем рядом с нашим домом, на углу улиц Мира  и Марии Ульяновой, фабрика построила для своих работников большой дом со всеми удобствами. Оказалось, что директор фабрики — жена папиного сослуживца. Папа тут же с ней познакомился и договорился подключить наш дом к отопительной системе фабрики. Всем домом заключили договор, провели трубы, поставили батареи и подключили отопление. Фабрика тоже не оказалась в убытке, т. к. от нашего дома ей регулярно шла соответствующая оплата за тепло. Избавившись от печек с дровами и углем, в кухне установили газовую плиту с четырьмя конфорками и духовкой.  По его же  инициативе провели откуда-то летний водопровод прямо во двор, рядом с огородиком, где у каждой семьи была пара грядок с зеленью, летними овощами и цветами. А в зимнее время у ворот нашего дома стала останавливаться цистерна с водой, так что уже не надо было ходить за тридевять земель на водокачку, достаточно было помнить, когда приходит машина.

Папа был врождённым рационализатором, мгновенно видевшим чтó и как можно улучшить. Не случайно он был отмечен в числе лучших рационализаторов завода. К тому же он был настоящим гением коммуникации! Общаться с людьми ему было не только легко и просто, а доставляло очевидное удовольствие. Он легко находил общий язык с самыми разными людьми, с удовольствием помогал  знакомым и даже почти незнакомым людям решать их проблемы. Они отвечали ему тем же. Когда ему нужно было что-то организовать, всегда находились люди, готовые с ним взаимодействовать.

Сколько я помню, моей музыкальной школой и устройством в пионерский лагерь всегда занимался папа. Был в лагере день, когда приезжали родители. Ко мне всегда приезжал папа на машине кого-то из сослуживцев, иногда он брал с собой моего братика Пашу, тогда для меня это была особая радость, а для Паши ещё и огромное впечатление от поездки.


Папа любил любые поездки и при каждой возможности куда-нибудь ехал: в лес, на Байкал, в командировку, в санаторий…  На Байкал мы ездили постоянно, вначале на блокпост Муравей, где папа однажды подружился с кем-то из местных жителей и с тех пор останавливался у них, потом в Мурино, где поселилась и работала учительницей тётя Аря, мамина двоюродная сестра. Ездили обычно не по какому-то делу, а просто ради общения с людьми и новых впечатлений.

Папа охотно ездил в командировки. В то трудное время из командировок обычно привозили всевозможный дефицит. Папа как правило привозил только множество впечатлений, рассказов и фотографий — он не умел экономить деньги на приобретение дефицита, он любил их тратить на что-то сиюминутное. Поездки были для него источником новых впечатлений, и при первой возможности он брал с собой кого-то из нас. Мне было лет пятнадцать, когда ему дали путёвку в санаторий «Кудепста» близ Адлера, и он взял меня с собой. Ясно, что в санатории меня никто не ждал. Но он быстро познакомился с персоналом и устроил меня на квартиру  к одной из сотрудниц санатория, которая жила рядом. Я уже совсем не помню, где и чем я там питалась, как и на чём спала, но навсегда запомнила и первый в моей жизни перелёт, когда я испытала какое-то неповторимое чувство счастья от самогó полёта, и южную природу, и те экскурсии, на которых мне удалось побывать: озеро Рица, Новый Афон, водопады… Не тогда ли у меня зародилась страсть к путешествиям?